Олег Боровских (ogbors) wrote,
Олег Боровских
ogbors

Categories:

ПРОПАСТЬ (8-я часть)

DSCN1455.JPG

ПРЕДЫДУЩУЮ ЧАСТЬ ЧИТАЙТЕ ЗДЕСЬ.


Незадолго до отъезда, я потерял Игорька. К сожалению он был из тех, кто трудно свыкается с обманом, тяжело переносит сильные разочарования и разрушение каких-то идеалов.

"Ты подумай, какие мрази, эти демократы сраные - они ведь нас всех кинули, они нам врали о какой-то там демократии, гуманности, общечеловеческих ценностях! Они все - воры, жулики, агентура цэрэушная. У них изначально только одна цель была - разрушить Россию и хапнуть всё что только можно. Полные уроды! И они дорвались до власти!.."

- "Да - уроды конечно. Мы им, разумеется, нахуй не нужны. Видимо придётся привыкать с этим жить. Надо значит многое переосмыслить, не разевать больше рот, не развешивать уши, телевизор поменьше смотреть. Просто усвоить для себя лично, что у власти стоят негодяи - и из этого исходить в дальнейшем."

Но мои слова, видимо были плохим утешением. Человека стало заносить. Он начал утрачивать над собой контроль. Однажды, вернувшись с работы в жилую зону, я издали заметил толпу возбуждённых зэков. Подойдя поближе, увидел неподвижно лежащего Игорька. Оказалось - проиграл в карты 16 тысяч рублей. Отдавать нечем. Повесился.

Оно конечно, ему можно было бы побежать на вахту и упасть в ноги ментам - мол, спасите, закройте в изолятор... Обычно проигравшие так и делали. Да и у тех, кому проиграл, можно было вымолить отсрочку - потом, с течением времени, как-нибудь всё утряслось бы. Но подобные действия автоматически влекли за собой полную потерю авторитета, уважения со стороны других зэков... Не каждый готов ползать на коленях, вымаливая пощады.

А спустя совсем немного времени, в результате сверхидиотских "реформ" новой власти, эти шестнадцать тысяч рублей, превратились в стоимость пяти буханок хлеба...

Та зима вообще была "урожайной" на самоубийства. Словно плотину прорвало. Доводилось мне как-то читать, о целых "эпидемиях" самоубийств, которые порой распространялись среди рабов - неважно, будь то рабы викингов в древней Скандинавии, или негры с американских плантаций. Викинги боролись с этой "напастью", угрожая убить всех родственников тех, кто покончит с собой. Американские плантаторы в аналогичной ситуации, использовали суеверность чёрных невольников. У самоубийц отрубали ноги, руки, половые органы, или головы - чтобы "на том свете" те оказались безногими, безрукими, кастрированными, или безголовыми. Так вот, мне лично довелось наблюдать нечто вроде такого же "поветрия". Особенно часто кончали с собой старики. В лагере даже шуточки появились специфические: "Куда дед пошёл - вешаться небось? Верёвку-то захватил? Смотри не забудь один конец к суку привязать - а то наебнёшься об землю, долго потом улыбаться будешь..." Прикатила даже какая-то комиссия из облцентра. Ходили, носами крутили, покашливали, порыкивали, рожи умные корчили. Специальные патрули стали по ночам все закоулки обшаривать, потенциальных самоубийц высматривать...

Но я кончать с собой не собирался. Ждал встречи с Севером.

16

И встреча не заставила себя ждать. Посёлок Касьян-Кедва, километров 70 от ближайшей станции Чинья-Ворык, на которой ещё не каждый поезд останавливается. Это в республике Коми, между Котласом и Воркутой. Глушь капитальная - даже самолёты мимо не летают. Визуально - никакого отличия от "обычной" зоны. Так же - забор в три ряда, вышки, вахта, бараки... Оказывается, там и была раньше зона. Потом её расформировали. Дабы не пропадала понапрасну столь полезная инфраструктура, расположили в этой глухомани колонию-поселение.

Проверки - три раза в день (в россошанском лагере - два раза). В посёлке как таковом - ни одного "обычного", гражданского жителя, за исключением дряхлого, седого как лунь, полупомешанного старика-сторожа, с вечно трясущейся головой. Когда-то сидел тут, да так и остался. Остальное население - менты (пардон - сотрудники администрации). Они сами сосланы - кто за что. Кто-то проворовался, кто-то спился, кто-то убил зэка где-нибудь в центральнорусской зоне (или подследственного - во время допросов). Не увольнять же, в самом деле, хороших людей за такую чепуху! Просто сплавили подальше от центра (и лишних глаз) - пусть хлопцы работают...

Немногочисленные дома утопают в сугробах - буквально в рост человека. В окружении угрюмого леса, в обществе полуодичавших собак, спивающихся отцов, вечно раздражённых матерей и вездесущих зэков, подрастают дети ментов. На выходе из посёлка - шлагбаум.

Вот тарахтит старенький автобус, которому предстоит сделать свой единственный в день рейс до Чинья-Ворыка. Немногочисленные пассажиры принарядились, в меру своего представления о прекрасном. Ну как же - в большой мир собрались! Почти что в Париж...

Худая, рыжая, лупоглазая девчонка, жмётся к отцу - майору администрации. Просительно гундосит, заглядывая в глаза: "Па - а ты жвачку мне купи-ишь?"

"А в рыло те не дать? Га-га-га!.."

- "Па - а шоколадку купи-ишь?"

"А може те по шее заехать? Гы-гы-гы!.."

Это папа шутит так. Весёлый мужик.

А вот идёт молодой оперок. Время от времени останавливает кого-нибудь из попадающихся навстречу зэков - и заводит совершенно бессмысленный разговор "за жизнь". Сам себе кажется ужасно хитрым, видящим всех насквозь. Вот только никто его даже слегка не побаивается - давно поняли, что полнейший дурак. Иногда он вдруг останавливается и с полчаса стоит неподвижно, часто-часто моргая. При этом всё величие его помыслов, сводится к решению вопроса - поесть дома, или сходить в столовую?..

Смотришь, под вечер, бредёт меж сугробами старый капитан, что-то бормочущий себе под нос. За ним, непонятно чего ожидая, трусит облезлый барбос. Так и движутся в сумерках две унылые фигуры - человеческая и собачья...

Надо сказать - зэки, пробывшие в этих местах более года, тоже постепенно переходят на "кубовое" мышление. Мужичок, отпахавший смену на лесоповале, рассказывает в бараке: "Я иду, иду - как плыву в снегу. Вдруг смотрю - вот она! Берёза! Ха-ха-ха!.." Слушатели столь же заразительно хохочут в ответ. Я смотрю на них с тихим ужасом - над чем смеются эти люди?! Какие мыслительные процессы происходят в их головах? Неужели я здесь таким же стану?..

Впрочем - зэкам тут частенько бывает совсем не до смеха. Бригаду, не выполнившую план, порой везут с делянки до посёлка в открытой машине. Это может быть и пятьдесят, и шестьдесят километров в открытой машине - по морозу. Привозят прямиком в изолятор. В изоляторе стёкла в окнах выбиты (это комяцкой зимой), батареи теплы ровно настолько, чтоб от мороза не полопались. В этом изоляторе люди и ночуют. Утром - снова на работу. На открытом воздухе, разумеется... Поначалу на этом поселении только "аварийщики" сидели. То есть - шофера, осужденные за случившиеся по их вине дорожно-транспортные происшествия. Их прямо из залов суда на поселение отправляли. Зон они в глаза не видели. А потому понятия не имели - ни о своих правах, ни о каком-либо подобии солидарности. Администрацию как огня боялись. Так менты настолько распоясались, что вообще без выходных несчастных шоферюг работать заставляли. Только впоследствии, когда начали приходить этапы с зон, зэки кое-как отвоевали право на отдых в воскресенье. Незадолго до моего приезда на поселение (как мне рассказывали - месяцев за семь), менты (одна из дежурных смен) в изоляторе, обожравшись каких-то "колёс", забили насмерть человека - без каких-либо видимых причин, развлечения ради. При мне подобного не было (но я и пробыл там всего-ничего), однако и "просто" пары-тройки ночёвок в холодном изоляторе, вполне достаточно чтобы подорвать здоровье - без всяких побоев.

Однажды, перебазировываясь на новую делянку, вальщики леса наткнулись на заброшенный лагерь сталинской эпохи. Полусгнившие бараки с провалившимися крышами, ржавые мотки колючей проволоки, разный заплесневелый хлам... И - тачки. Огромные, дико массивные (словно для ишаков), с ручками, до того натёртыми руками зэков - что сохранили блеск, спустя несколько десятилетий... Долго, почёсывая в затылках, созерцали зэки "демократической, свободной России", лагерь "тоталитарной эпохи"...

Кое-кто из пришедших этапом с Россоши, начал в припадке отчаяния ломать себе руки-ноги, чтобы как-то "съехать на больничку". Многие писали заявления, с просьбой "закрыть" их обратно в зону, до конца оставшегося срока. Сейчас - разбежались, ага! Может быть где-то и вправду поселенцам угрожают закрыть их назад в зону, если вести себя хорошо не будут - но только не в Коми.

Я ломать себе руки-ноги не собирался - они мне ещё пригодятся. Но и оставаться в том поселении было нельзя. Многие читатели наверное не поймут меня - пусть судит тот, кто сам в аналогичной ситуации побывал.

Я просто ушёл из поселения. Словом "побег" это назвать трудно. Всё-таки не из лагеря сваливал. Знал, что в случае поимки срок не добавят и бить сильно не будут. Поселенцам в этом плане чуть полегче, нежели зэкам "стопроцентным".

Невероятным рывком совершил марш-бросок по снегам и морозному ветру к железной дороге. Спортсмены-экстремалы могут отдыхать.

Правда, из пределов республики выбраться всё же не сумел - зима есть зима, Коми есть Коми. Сцапали меня и бросили в изолятор зоны строгого режима, расположенной в Чинья-Ворыке. Зона, в принципе, расконвойная (я раньше и не знал, что такие вообще существуют). То есть - она вполне "обычная", с "полноценной" охраной, но зэки днём работают на разных объектах в посёлке, а на ночь их запирают в лагерь. В изолятор этой зоны, кидали и "своих" зэков, и отловленных поселенцев, и даже порой местных вольных (в таких местах грань между зэками и свободными людьми довольно расплывчата).

Был канун "старого" Нового Года. Смена (в смысле - охрана изолятора) которая меня приняла, с трудом отличала пол от потолка. Поэтому, едва заперев в одиночную камеру - тут же про меня забыли.

Я не был в претензии. Пару суток отсыпался, после блужданий по снегам. Изолятор ведь уже зоновский - а значит тёплый. Там на столе оставалась в котелке пшённая каша, хлеба горбушка валялась, вода была в большой кружке. В общем - первое время тужить не приходилось. Потом пришёл в себя, давай молотить в дверь - жрать, мол, давайте, падлы! Посадили - так кормите!.. Дежурные долго пялились на мою особу - откуда, дескать, взялся? Потом перевели в общую камеру, где сидела куча своих зоновских грешников.

То, что произошло в дальнейшем, наверное покажется читателю анекдотом - но в написанном мной нет ни слова выдумки.

Ночью (как раз наступил старый Новый Год) вся охрана перепилась до поросячьего визга. Прапорщик, ещё каким-то чудом державшийся на ногах, за каким-то хреном отпер дверь изолятора, зашёл, попытался произнести поучительную речь, уселся на парашу (бак, накрытый крышкой) - и сладко захрапел. Один из сокамерников вышел наружу и вернувшись, сообщил, что менты по всей зоне валяются в полной отключке. Мы тут же начали готовиться смыться - кто с концами, кто просто в посёлок за водкой. Однако слишком много времени потратили на приглядывание и прислушивание. Только двое соискателей водки успели улетучиться в посёлок. Тут, как на грех, откуда-то нарисовался со своей свитой "хозяин" (начальник) зоны - изрядно "откушамши", но вполне на ногах. Убыли в камере он не заметил (возможно изначально не знал, сколько нас там было). Но двери запер и начал изо всей мочи лупить своих "утомлённых" сотрудников. Дубинки и сапог не жалел. Больше всего досталось прапорщику, отдыхавшему на параше.

Налетев как вихрь и кое-как приведя в чувство подчинённых, начальство столь же внезапно удалилось. Некоторое время спустя, вернулись гонцы с водкой. Охрана, ещё не отошедшая от тумаков, во избежание нового скандала не стала упираться рогом. За пару бутылок, самовольщиков пропустили в камеру и не мешали нам отмечать праздник...

Потом был суд - чистой воды проформа. Как я и предполагал, отправили меня досиживать срок в "обычный" лагерь общего режима - расположенный в посёлке Синдор, того же Княжпогостского района республики Коми.

17

Синдор - унылое скопище грязных бараков. Внешне - никакого отличия от того, что можно видеть на фотографиях эпохи Шаламова и Солженицына. И сходство - не только визуальное. Раньше-то, на относительно сытой россошанской зоне, читая книги Солженицына, порой ловил себя на мысли, что в наше время такое невозможно. Видимо самые большие ужасы лагерной системы остались в прошлом. Вероятно и были они - лишь в каких-то особых лагерях. А может и того - приврал слегонца Александр Исаевич. Оно и неудивительно - человек озлобленный, настроен предвзято, понять можно...

И вот теперь, в синдорской колонии, узрел я своими глазами почти всё, о чём раньше лишь в книжках читал. А если в чём-то и было полегче - так в другом приходилось хреновее. За два года проведённых в Синдоре, довелось увидеть и узнать неизмеримо больше, нежели за четыре года в Воронежской области.

В россошанском-то лагере сидели по-преимуществу местные (в смысле - с Воронежской области). Иные даже из одного села, или с одной улицы, знали друг друга по воле, имели общих знакомых. А это накладывает громадный отпечаток на взаимоотношения. Даже людям не слишком хорошим, в такой ситуации волей-неволей приходится держать марку. В Синдоре же была сборная солянка. Кто из Ростова, кто из Воркуты, с Урала, из Чувашии, Вологды, Поволжья... Солидарности никакой - абсолютно. Зона - голодная и холодная. Если в Россоши не знали иного хлеба кроме белого, то в Синдоре не видели даже нормального чёрного. Только глинообразная спецвыпечка. Центрального отопления практически не существовало - все трубы были давно разморожены и полопались. Зэки ложились спать в фуфайках, валенках и шапках-ушанках. Всё время мастерили из силикатных кирпичей миниатюрные электроплитки, крутя из проволоки самодельные спирали. Ставили их под кровати. А менты устраивали специальные рейды, разыскивая и отбирая эти жалкие подобия обогревателей. Баня не работала месяцами. Время от времени в зону вводили ОМОН. И тогда летели кувырком несчастные зэковские пожитки, трещали тумбочки, горели костры из "неположенных" вещей - а неположенным в лагере можно объявить всё что угодно. Месяцами люди не видели пайкового сахара, проданного хлеборезом ментам, или блатным. Давились у раздаточного окошка за миску вонючей баланды, от которой отказались бы и свиньи. Почему-то особенно легко теряли человеческий облик уральцы и чуваши. Чуточку лучше держались воркутинцы и ростовские. За посылками ходили не менее чем по трое - чтобы не отняли. При этом зона считалась "правильной", заправляли всем - формально - блатные. Администрация как бы самоустранилась от всех "внутрилагерных" проблем. Но именно - как бы. На самом-то деле, тех блатных, приходивших в зону этапами, которые не соглашались быть верными моськами ментов - в лагерь просто-напросто не принимали ("по оперативным соображениям"). В Синдоре местные блатные были как бы внутризоновской милицией. Они жили в отдельном бараке, на особо льготных условиях (подозреваю, что не всем из них на воле жилось так хорошо), пили в обнимку с ментами и больше всего боялись отправки в какие-нибудь другие лагеря, где с них (хотя бы теоретически) могли бы спросить за их прошлое поведение. Вопреки всем канонам "воровской морали", они скупали продукты в лагерной столовой, откровенно обкрадывая других зэков, могли отнять у кого угодно понравившуюся вещь, или даже избить человека за невыполнение им плана на работе. Двоих угроблелых стариков, пытавшихся бежать (попытка-то была смехотворная, явно обречённая на неудачу), не побрезговали изнасиловать... Солженицын как-то упоминал о таком способе пытки, когда пытаемому наступают, скажем грубо, на яйца. Но он не описывал, как выглядят люди, прошедшие через это. А я видел парня, которого блатные приспешники администрации подвергли такой пытке, за какие-то упущения в работе. Он передвигался с огромным трудом, едва-едва переставляя раскоряченные ноги. Глаза были совершенно пустыми, как у живого мертвеца...

Хорошо было трепать языками о каких-то лагерных понятиях, о политике и грядущих изменениях в стране - в Россоши, где не садились чифирить без конфет, нередко употребляя вместо чая кофе. Только на севере и довелось увидеть и понять, насколько слабые существа - люди, насколько быстро они гниют, насколько много среди общей людской массы уродов. И что интересно: сильные телом качки, сильные понтами наглецы - как правило, оказывались крайне жидкими на расправу. Гораздо меньше были подвержены ломке и гниению те, кто отличался высоким уровнем интеллекта - малоприметные "ботаники", или пожилые люди с богатым жизненным опытом. Именно там я чётко осознал, что интеллигенция - душа и совесть народа, соль земли и лучшая часть, становой хребет нации. Нация без интеллигенции - стадо, полный ноль. Какими бы ни были могучими быки в этом стаде - они всего лишь часть стада. Самый умный баран, не заменит собой самого глупого пастуха. И если Ленин говорил, что "интеллигенция - говно нации", значит это самое говно - наполняло его голову вместо мозгов. Иногда говорят, что самые лучшие люди - это те, у кого есть какие-то моральные принципы, например, - верующие. Но в том-то и дело, что моральные принципы могут возникнуть только у человека разумного. Дурак тоже может толковать о каких-то принципах. Но попробуйте-ка его не покормить пару-трое суток. Куда денутся те принципы! Будет давиться за миску баланды, отпихивая мать родную... Дурак может стоять со свечкой в храме. Но он не может быть искренне верующим, чётко понимающим, во что именно и почему именно он верит - и почему не верит во что-то иное. Верующий - значит умный. Умный - значит верующий. Вот баран - ни во что не верит. Ни о смысле жизни, ни о Боге - не задумывается. Ходит, мекает, завтра на шашлык пойдёт... Другое дело, что не следует (нельзя!) путать людей интеллигентных, умных - с образованными быками. Хамом и быдлом, вполне может оказаться и министр с тремя высшими образованиями. Интеллигентность - это не количество дипломов и громких званий, а состояние души. И как же у нас не умеют дорожить теми, кого необходимо ценить на вес золота!.. А потом удивляются - почему Россия всё время "в жопе"? Она всегда будет в этой самой жопе (а то и вообще медным тазом накроется) - пока не научится опираться на умных людей. Опора на покорно мычащее быдло и на ретивых держиморд - это попытка опереться на большую кучу дерьма.

18

Шесть часов утра. По радио транслируется гимн "демократической" России - без слов (не придумали пока). В лагере - время подъёма. Повсюду слышится кряхтенье, сопенье и тихий мат. "Ох-ох-ох, что ж я маленький не сдох?!.." Эту присказку, изрекаемую стариком-соседом, я слышу каждое утро - и каждое утро мысленно с ней соглашаюсь. А когда с такими словами соглашается двадцатичетырёхлетний парень - это что-нибудь да значит.

Ужасно не хочется шевелиться. Я лежу свернувшись клубком, в позе эмбриона, накрывшись с головой одеялом. За ночь слегка пригрелся. Прекрасно знаю, что после первого же движения призрачное блаженство будет нарушено. Тысячи мельчайших иголочек вопьются во всё тело. Ведь наша бригада работает со стекловатой. Этот труд - разновидность проклятия. Никаким душем не отмоешься. А если с душем проблемы? А если и со сменой одежды проблемы?.. Стоит чуть приподнять накрывающее голову одеяло - и в нос ударит терпчайший, почти непереносимый дух густонаселённого барака, сохнущих портянок, немытых тел, давно не стираной одежды. А вместе с вонью, ворвётся под одеяло и холод. Конечно, не такой как на улице. Но если на дворе от тридцати до сорока, то откуда взяться такому уж большому теплу в щелястом, полугнилом, практически неотапливаемом бараке - пусть и набитом под завязку зэками?

Поднявшись всё же (куда ж деваться?), замечаю в углу на полу, странно скорчившуюся фигуру. Интересно - откуда он взялся? Вроде вчера не было... Да ладно - не до него. В столовую бежать надо. Там холодина конечно, окна изморозью покрыты. Да ещё в очереди стоять придётся. Хреново, если среди чувашей или уральцев окажешься - те давиться будут, как скот у водопоя. Надо поближе к ростовским, или воркутинским держаться... Потом ещё проверка будет - это опять же, стоять на морозе придётся. После этого уж - на работу...

Некоторое время спустя, на котельной, встречаюсь со своим напарником, Димкой. Кумекаем с ним - где бы буханку черняшки выкружить? На одной пайке ведь дистрофиком станешь. Хорошо бы ещё маслица постного раздобыть - тогда вообще лафа...

Подошёл слесарь. Зовём его Комяком - хотя никакой он не комяк, родом из Волгоградской области. Но полжизни провёл в этих стылых краях. Рассказывает порой, как работал на буровых и в геологоразведке. В том числе в организации, под странным названием "Северкварцсамоцветы". Эта контора рассылала экспедиции по всем "северам", выискивая месторождения драгоценных и полудрагоценных камней. За каждым геологом-поисковиком, тенью следовал специально прикреплённый кагэбэшник - следил, чтоб случаем не присвоил кто "народное достояние". Если порой и удавалось что-то найти и наспех припрятать - как за этой находкой потом вернуться, в безлюдную, заболоченную глухомань? Однажды кто-то из геологов умыкнул какую-то довольно крупную и драгоценную находку - и смылся с этой находкой в рюкзаке. Но и того взяли в конце-концов, где-то под Нарьян-Маром.

Есть у Комяка голубая мечта - нечто вроде идеи фикс: построить дирижабль, на котором можно было бы преодолевать тысячекилометровые пространства северного безлюдья. На этой штуковине прошвырнуться по Заполярью. - "Там ведь богатства - немеряно! И золото можно мыть, и камушки ценные искать, и людьми оставленное к рукам прибрать. Туда ж сколько техники завезли! Сколько горючего, запчастей разных! И всё брошено на складах, без всякой охраны! Назад вывозить невыгодно. Если бы как-то хоть что-то вывезти - озолотиться ведь можно!.." Умудряется где-то доставать книги, журналы по авиации. То и дело приходит, совета просит. Я и не пытаюсь отговаривать или высмеивать - прекрасно понимаю, что в зоне у каждого должна быть какая-то отдушина, в которую он уходит от реальных проблем. Без такой отдушины человек может и в петлю полезть. И вообще, как говорят англичане (и нам, русским, эту свою поговорку приписывают): "у каждого в голове свои тараканы"...

Потом заглянула ещё более странная личность - Юра. Здоровенный малый, что называется - косая сажень в плечах. Сам из Херсона, но жил в Воркуте. Там у него дядя работал какой-то шишкой в уголовном розыске. Пристроил племянника в милицию - шофером, для начала. Светила видимо Юре в "органах" неплохая карьера. Однако была у доброго молодца довольно некрасивая страсть - с шайкой таких же лоботрясов ходил он по ночным улицам и срывал с прохожих шапки. В конце концов, всю компашку повязали. Дядя племянника от зоны отмазал. Но из милиции похитителя шапок всё же вытурили и дали два года условно. Через пару месяцев он снова попался - на том же самом. Тут уж дядюшка - то ли не смог, то ли не захотел племяша выручить. Дали тому уже реальный срок... Вообще-то, в принципе, для проштрафившихся ментов существует отдельная зона, где-то в Нижнем Тагиле. Но это для тех, кто на момент ареста работал в милиции. А Юра, на момент повторного ареста, ментом уже не числился. Так что попал в обычную камеру, к уголовникам. Поначалу, отношение к бывшему менту было достаточно ровным. Потом, постепенно, контингент сменился. Как результат - Юру "опустили". То есть - изнасиловали. Для этого и насиловать по-настоящему не требуется - достаточно прикоснуться голым членом к губам, или к оголённому заднему проходу. И всё - "опущенный" становится парией, отверженным, которого никто из окружающих не считает за человека. Он ест только из отдельной посуды, спит на отдельном спальном месте, ему никто никогда не подаст руки, его можно совершенно безнаказанно избить, или унизить... Подобное явление возникло где-то в шестидесятых годах двадцатого века, явно с подачи высшего эмвэдэшного начальства той эпохи. Менты могли бы легко всё это пресечь, но они - что советские, что сегодняшние - наоборот, поощряют такое разделение зэков, всячески подыгрывают этому извращению. Например - в лагерных столовых, совершенно "официально" устанавливаются отдельные столы для "опущенных", частенько их селят в отдельных бараках. Хочу особо подчеркнуть, что тут речь идёт вовсе не о гомосексуализме как таковом - который (в отличие от американских тюрем) никогда не был свойствен русскому преступному миру. "Опущенные" российских тюрем - это вовсе не гомосексуалисты. Точно так же, как не являются таковыми и те, кто их насилует (тем более что, как уже было сказано, изнасилований как таковых, зачастую и не бывает - обычно совершаются лишь чисто символические действия). Дело совсем не в том, что "мужики, озверевшие без баб, друг на друга лезут" - как это порой представляется "вольной" общественности. Просто верхушке карательного аппарата выгодно, чтобы заключённые были разобщены, чтобы они ненавидели друг друга, чтобы руками ментовских шестёрок можно было "опускать" неугодных, лишая их авторитета и влияния. Так было при советской власти, так есть сейчас. В двадцать первом веке, в стране, именующей себя демократической, существуют тысячи отверженных, находящиеся в гораздо более худших условиях, нежели индийские парии... А потом эти люди выходят на свободу - переполненные предельного озлобления на весь свет. И живут среди нас с вами. Равно как живут и те кто "опускал", и менты, которые всё это поощряют. И с этой публикой кто-то собирается топать в светлое демократическое будущее...

У Юры - явные признаки клептомании. Его бы в психушку сажать нужно, а не в тюрьму. Он ворует всё, что попадётся под руку. А это, по лагерным понятиям - "крысятничество". Били Юру многократно и зверски - в том числе и руку ему ломали. Другой бы от таких побоев копыта отбросил - а ему всё нипочём. Поставили его работать подсобником в одну из бригад: принеси-подай, брысь под лавку не мешайся. Там ему приходилось спать на полу возле урны, будили его ударом пинка, или выливая на спящего ведро воды. Потом перевели (в роли такого же принеси-подай) к нам, на котельную. Мы отвели ему тёплое место за котлами, поставили топчанчик, набросали тряпок, всегда давали возможно помыться-постираться. Хоть подворовывал он и у нас, относились к этому философски - типа: хрен с ним, всё равно рано или поздно кто-нибудь его убьёт. Пытался я ему и религиозную литературу давать. Юра брал. Читал. Но толку было мало.

Однажды напарник Димка прибежал возбуждённый: "Слушай - там этап новый пришёл. Из Воркуты. Блатные думают, что там и опущенные есть, которые скрываются. Сейчас Юру на общак потащат (то есть - в барак к блатным). Он ведь в Воркуте одно время в "обиженке" сидел (специальная камера для опущенных) - может кого опознает. Если Юра на кого-нибудь пальцем покажет - я его прирежу нахуй!"

Димкино беспокойство вполне объяснимо. Незадолго до того был случай, когда пришедший в зону этапом опущенный, добивавший уже десятилетний срок, узнал в одном из "местных" зэков того, кто около десяти лет назад, ещё в следственном изоляторе, его опустил. И хотя сидеть отверженному оставалось всего полгода - он взял заточку и зарезал насильника. Причём, гнался за ним через всю зону, нанося удар за ударом - а тот каждый раз, борясь за жизнь, вскакивал и бежал дальше. В конечном счёте, добежал до котельной и умер прямо у котлов, на глазах у рабочих (меня тогда в зоне не было). Димка потом рассказывал: "Прикинь, для него гроб цинковый сделали - и у нас в котельной поставили. Видать родня заказала. А гроб маловат оказался. Так Кабан (кличка одного из главных зоновских ментов) на него сверху сапогами прыгает, в гроб вминает. А из трупа, там где раны, жижа какая-то течёт. Мусора нам тогда самогонки притащили целый бачок - у кого-то отшмонали. А мы пьём и не пьянеем - караул блядь!.."

Я подозвал Юру. - "Слушай, любезный. Сейчас тебя вызовут к блатоте. Там ты должен будешь опознать каких-то опущенных, которые не признаются в том, что они опущенные. Я не исключаю, что ты и вправду кого-то узнаешь. Но предупреждаю сразу - если ты на кого-нибудь покажешь пальцем, тебе придётся очень сильно об этом пожалеть. Резать тебя я конечно не позволю. Мы просто выставим тебя с котельной. Пойдёшь в другую бригаду - там будешь работать на морозе и жить на пинках..."

Юра всё понял правильно. Поэтому на общаке молчал как рыба - лишь нам с Димкой потом втихаря признавшись, что узнал пару знакомых физиономий.

Масла в тот день, мы так и не достали. Но буханку хлеба раздобыли. Порезали его на куски (не очень тонкие - тонкие разваливаются в руках) и поджарили, держа над плиточкой. Такие импровизированные тосты. Запивали третьяком (чай, заваренный в третий раз). После столь сытного перекуса, на разговоры потянуло (а через полчаса - изжога кошмарная). Привалившись спиной к кирпичной кладке котла, слушаю очередное Димкино повествование.

- "Мамка с отчимом, как в гости уйдут - так там и напьются. Ну и спать завалятся. А ключ-то у них. Мне домой никак не попасть. Хорошо если лето - так на крыше ночую. Зимой - вообще труба. Какие там нахуй уроки!.. И к нам гостей иной раз позовут. Помню, соседи как-то пришли. Ну, нахрюкались все в зюзю, улеглись, кто где. Сосед с соседкой на полу завалились. Он ещё пытался её трахнуть. Но только платье задрал и уснул. И она захрапела - с голыми ляжками. У них там водка ещё оставалась. Я её всю вылакал. И взбрело мне в башку на соседку залезть. Пока лез, пузыри под нос пускал - она, зараза, слегка очнулась и в глаз мне заехала. Ну я и отвалил. Утром матери жалуется - мол, твой Димка меня нахлобучить хотел. Мать не поверила. А отчим давай ржать. Потом как увидели, что я водку ихнюю выжрал - смех прекратился. Били, что кота помойного..."

Я улыбаюсь: "первый блин значит комом вышел?"

- "Да, мне потом, где-то через полгода, другая соседка дала - тоже по пьяни. Даже не знаю, как я только отодрать её сумел! А утром она встала - толстая, лохматая, страшная. Я гляжу на неё и думаю - наверно смерть вот такая к людям приходит... Она жопу чешет и хриплым таким голосом спрашивает: "Ну чё шкет - ты доволен?" Я сижу, сжался как мышонок, думаю - ща как даст ногой в рыло! Башкой киваю - ага, мол, доволен. - "Ну то-то же!.."

Я вспоминаю странную фигуру, виденную утром в углу барака. Спрашиваю - не знает ли он, что за дела?

"А ты разве не в курсе? Это этап пришёл из Свердловска (никак мой напарник не усвоит новые названия - Екатеринбург, Санкт-Петербург, Нижний Новгород...). Там у них на свердловской тюрьме, такое бля*ство завели: набирают добровольцев из числа зэков, одевают им красные повязки - и ставят в коридорах дежурить, за вертухаями присматривать, чтобы те ничего из камеры в камеру не передавали и ничего бы зэкам не продавали. Прикинь - зэки за мусорами надзирают!.. Ну вот, этот хмырь - из числа таких зэков-надзирателей. Пообещали ему что срок располовинят - он и одел повязку. А потом где-то в чём-то напортачил. Или не напортачил - может они, в конечном счёте, со всеми так делают. Ну, в общем, перевели его к нам в зону. Блатные всю ночь били. Всё ему поотбивали - он ни стоять, ни лежать не может. Да и койки не выделили - в углу на полу жмётся."

- "Как же это его не опустили?"

"А хуй его знает - может менты опускать запретили. Ты же сам знаешь - блатота делает только то, что мусора велят..."

Димка - личность интересная. С одной стороны - на все руки мастер. Дров ли нарубить, плитку ли из кирпича выточить, спираль самодельную сделать - всё он может. С другого боку - дремучий до одури. Ни в латинских буквах, ни в римских цифрах - не волокёт совершенно. Только от меня узнал, что "пара" и "два" - одно и то же. Помешан на американских боевиках. Их каждый вечер крутят в лагерном клубе - обыкновенном стылом бараке. Фильмам этим - Бог знает сколько лет. Но Димка обязательно прётся на каждый показ - порой падая от усталости после рабочего дня. Я, однако, отношусь к напарнику с изрядной долей уважения. Ведь он с первого дня своей отсидки находится в Синдоре - в котором не знаешь, доживёшь ли до завтра - в отличие от меня, большую часть срока проведшего в россошанском "пионерлагере".

Хотя - всё познаётся в сравнении. Люди, пришедшие этапом из зоны, расположенной в городе Сухиничи (Калужская область), дружно говорили что в Коми они отдыхают после Сухиничей. Примерно то же самое доводилось слышать от привезённых с Печоры. "Здесь - говорят - можешь нарваться на неприятности, а можешь и нет, - как в лотерее. А на Печоре побои и издевательства строго гарантированы каждому зэку, без исключения." Кошмарные вещи рассказывали о кубанских лагерях...

Так что, прав был Солженицын, утверждая, что хуже может быть всегда - даже когда кажется, что хуже уже некуда.

19

Справедливости ради следует сказать, что там, где есть чёрное - обязательно найдётся и белое. В Синдоре существовала группа верующих-пятидесятников. Оставаясь, разумеется, православным, любил я ходить на их собрания - в лагере каждый человек имеющий какие-то принципы, на особом счету. "Костяк" группы состоял человек из двадцати. И было ещё не менее трёх десятков "интересующихся". Регулярно ездил к ним пастор, которого звали просто по имени - Виктор. Этот человек, ещё в советские времена имевший неприятности с КГБ из-за своих религиозных убеждений, жил на Западной Украине. Имел там свой бизнес. И всё бросил, ради миссионерского служения на Севере. В самом городке Емва (станция называется Княжпогост) организовал довольно крупную церковь. Были созданы значительные группы верующих и в других населённых пунктах. Казалось, этот человек не ведал усталости. Он пробивался в любую зону, преодолевал любые препятствия, перед ним открывались двери изоляторов, отступали в бессилии самые непрошибаемые лбы из лагерных администраций. Просто удивительно, чего может достичь целеустремлённая воля человека! И не менее удивительна сила веры. Если бы сам не видел - не поверил бы. Алкоголики бросали пить, наркоманы бросали колоться, люди переставали ругаться матом и играть в азартные игры... Только не надо думать, будто кто-то бросил пить, или потреблять наркоту, только потому что в зоне было туговато с выпивкой или с "дурью". С чем, с чем - а с этим проблем не было. Не хватало хлеба - но анаша была в изобилии.

И уж совсем глупо предполагать, будто кто-то мог "примазаться" к верующим, ради благосклонности администрации. Менты-то как раз смотрели на верующих с очень и очень большим подозрением. Будь их воля - вообще пресекли бы эти собрания. Ведь верующий человек - это порядочный человек. Он не станет стукачом, не будет выслуживаться перед начальством, идти в чём-то против совести. А людям непорядочным, среди верующих поразительно невыносимо, душно и тяжко - будто рыбе, вытащенной из воды. Тем более, что в зоне всё на виду. Тут тысяча людей смотрит на одного - и один смотрит на тысячу.

Причём - людям, ради избавления от своих дурных привычек, не приходилось как-то сверхсильно напрягаться. Вся грязь, вся накипь, сходила с них как-то незаметно, без огромных усилий - как струпья с заживающей раны. Вот там я убедился, что страшнее всего - не та или иная вера, а полное безверие. Человек, лишённый веры - это живой труп. Если человек верит, то к какой бы деноминации (религиозной группе) он ни принадлежал - его жизнь имеет высший смысл. Плох не католик, или баптист - плох и страшен атеист. Потому что человек, для которого нет ничего святого - это особо опасное (из-за наличия человеческих мозгов) хищное животное.

ПРОДОЛЖЕНИЕ СМОТРИТЕ ЗДЕСЬ.


Tags: Пропасть
Subscribe

Recent Posts from This Journal

Buy for 10 tokens
Buy promo for minimal price.
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 3 comments
Like